Грешный русский ангел Матисса

Грешный русский ангел Матисса

  • Автор: Татьяна Ярославская

В преддверии дня святого Валентина хочется поговорить о любви. А она бывает такая разная… Любить гения... Это редкий дар божий? Феерия чувств, поднимающая над серой обыденностью? Кичливое купание в золотых лучах чужой славы? Желание войти в историю музой великого таланта? Или тяжкий крест, нести который столь же сладостно, сколь и мучительно? Кто поймет их, этих женщин, положивших себя на жертвенный алтарь служения гению...

Лидия Делекторская, эмигрантка из революционной России, закончившая лишь скромный русский лицей в Харбине, и Анри Матисс, властелин пронзительных красок, дерзкий нарушитель канонов живописи, получивший признание и поклонение уже при жизни. Странный союз. Интригующий формат отношений. Кем она была для него все двадцать два года, что провела рядом? Кем был для нее он — мужчина старше на сорок лет?

Художник — натура увлекающаяся

Творческое вдохновение художника — словно капризно ускользающая Жар-птица. Чтобы та обронила хоть одно свое чудесное перышко, нужен новый родник, бьющий освежающими чувствами, эмоциями. Все гении немножко вампиры. Их талант питает своя и чужая любовь, неистовое обожание женщины, которое сродни обожествлению. Эти огненные чувства так и горят в каждом мазке ярких, необычных картин Матисса. Будь то портреты или натюрморты. Натурщицы, позировавшие для ню, случайные девушки с побережья, волей его художественного воображения превратившиеся в одалисок — сколько было их, чьими стараниями прихотливая Жар-птица задерживалась у холста Анри! Оставалась в памяти влюбленность, в мастерской — смятые постели. Забывались имена сиюминутных муз и тихое недовольство супруги. А вечности дарились картины, коим уготована была участь стать украшением музейных и частных коллекций. Лидия Делекторская вошла в его жизнь с черного хода. Незаметно, как и положено не то прислужнице при мастере, не то домашней экономке. Настолько незаметно и целомудренно, что в течение трех лет не вызывала интерес Матисса ни как художника, ни как мужчины. Впрочем, ему было слегка за шестьдесят, ей же всего двадцать два. Даже дети Анри были старше Лидии. Но затмение, все-таки накрывшее потом их обоих, поглотило и эти сорок лет разницы в возрасте.

В тот год, когда Лидия появилась в доме художника, Анри вовсе не искал новый источник вдохновения. Бытовую необходимость он сформулировал в объявлении «Художник ищет помощницу для ведения дел. Посуду мыть заставлять не буду». И лукаво добавил: «Об ущербе для невинности можно не беспокоиться, я женат». Осенью 1932 года Матисс писал панно «Танец» для нового музея в пригороде Филадельфии и действительно хотел переложить рутинную работу по сортировке эскизов и отсылке писем на свою ассистентку. И в законном браке он состоял уже тридцать четыре года, был отцом двух взрослых сыновей, к собственной семье относился трепетно и заботливо. Так что в его приглашении не было ни грамма подвоха.

Амели, жена Матисса, если и ревновала его к натурщицам, то деликатно скрывала это, понимая умом — не сердцем, что творчество всегда нуждается в своеобразном допинге. У ее мужа он был вот таким... А легкомысленные связи за измену не считаются. Мадам Матисс была необыкновенной женщиной, и заменить ее могла лишь та, чья харизма или крушила бы все в мелкие кусочки, или гипнотически подчиняла. Сам Анри понимал, что все эти мимолетные прелестницы с соблазнительными бюстами и вводящими в грех округлыми бедрами, позировавшие для его полотен, не стоили и ноготка на мизинце его Амели.
Ведь это именно она поставила условие: после свадьбы Марго, внебрачная дочь Матисса, должна жить с ними. И любила и воспитывала ту как родную.

Именно его красавица Амели ни в чем не упрекнула мужа, когда тот дебютировал на выставке, представив ее портрет, написанный в манере фовизма, и на мадам Матисс посыпались насмешки: «Разве может быть любимой женщиной это нечто с синими волосами и разноцветными половинками лица? Что это за зеленая полоса, намалеванная ото лба до подбородка?»

И это она, Амели, заложила обручальное кольцо, чтобы Анри искал свое творческое «я», владея и ежедневно созерцая «Купальщиков» Сезанна. Это был лишь маленький этюд, и по тем временам за него не просили миллионы. Но жертвенность и вера в талант мужа стоили много больше. Спустя десятилетия, посылая тот этюд Поля Сезанна в дар парижскому музею Пти-Пале, Анри Матисс написал: «Этот холст был моей собственностью на протяжении тридцати семи лет... он поддерживал меня в критические моменты моего творческого пути».

И все та же Амели дала мужу возможность путешествовать и созерцать все краски мира, открыв шляпное ателье и работая так ревностно, что к моменту появления в доме русской помощницы уже тяжело болела.

Все это в представлении Анри о порядочности было очевидным, поэтому в этой юной девушке он не видел объекта вожделения. К тому же Лидия смотрелась невыразительно на фоне позировавших ему молоденьких торговок с причала с такими наливными грудями, что, казалось, вот-вот треснет дешевая ткань блузок. Высокая, худенькая, бледная, светловолосая, сдержанная, смущавшая этим темпераментных южан, она не приглянулась мастеру и как объект живописи. Но родник... Родник вдохновения! Ему нужна была его упоительная свежесть. Уже не та, что быстро утоляет жажду, в его возрасте ею не насыщаются так жадно, а пьют маленькими глотками, смакуя и наслаждаясь.

Он хотел стать ее божеством

Делекторская казалась родником неиссякаемым, и Матисс попал в почти рабскую зависимость от нее. Обходиться без Лидии он уже не мог («Когда Лидия Делекторская приближается, я исцелен... удаляется — обессилен»). Но не только ее вызывающая молодость («Боже милостивый, не действует ли это то, что называют "славянским шармом"?» — признавался он потом) затянула стареющего художника в омут любви. Эта русская девочка, поначалу даже не подозревавшая, насколько он знаменит, полный профан в современной живописи, стала смотреть на него как на сошедшего на землю Бога. И это было важнее чувственности.

Его отношения с Лидией прошли все три стадии любви по Френсису Бэкону. Сначала она дарила экстаз и незабываемые минуты блаженства, потом любовь облегчала одиночество, и наконец она стала для Матисса прообразом рая, созданного воображением святых и поэтов.

Но той, первой стадии, предшествовали целых три года целомудрия и почти отеческой опеки («Сегодня я задержал Вас почти на час, вы вернетесь к себе очень поздно. Советую перекусить в соседнем ресторанчике», — и вручал Лидии купюру, удваивающую ее дневной заработок). Ежегодно преподнося ей в дар свои оригинальные рисунки (один к Новому году, другой ко дню рождения), он ненавязчиво старался обеспечить будущее своей молоденькой протеже. Эти небольшие работы уже стоили баснословно дорого, а у Лидии не было ни профессии, ни родных в этой чужой для нее стране.
И рисовать своего русского ангела Анри начал, тоже лишь вступив в первую стадию любви, когда Лидия прожила в их доме уже три года, поселившись на правах помощницы болеющей Амели. Три года нейтралитета. Непонятно, то ли он нарочно томил себя, то ли ждал, когда созреет в девушке терпкое вино страсти.

Случайно брошенный на Лидию взгляд (голова, привычно опущенная на скрещенные на спинке стула руки), быстрый набросок в альбоме, просьба позировать — и он пропал! «Голубые глаза», «Сон», «Обнаженная с синим ожерельем», «Мадонна», «Портрет молодой женщины», «Турчанка», «Фея в лучезарной шляпе», «Зеленая блуза», «Розовая обнаженная», портреты Делекторской (часто та же пресловутая полоса, перечеркивающая лицо по вертикали!) — своим рождением эти шедевры обязаны Лидии. Он запечатлевал линию ее шеи, ноги, овал лица, ее профиль, волосы, дивные белокурые волосы, которые просил мыть каждое утро, чтобы те становились пышными и рассыпались по плечам. На одном из рисунков Матисс написал: «Лидии, у которой нет крылышек, но которые она, безусловно, заслуживает».

Увядающая мадам Амели нервничала: эта невиданная одержимость стареющего мужа в писании картин, эти уединения с Лидией в мастерской для сеансов позирования, его бессонница, врачевать которую под силу было лишь мадемуазель русской...
Напряжение в семье достигло кипения лавы, но Делекторская и не собиралась уходить по-английски. Анри же словно заколдовали. Как будто и не было сорокалетней бескорыстной преданности его Амели, как будто это ему было около тридцати, а не его новой музе. И законная супруга покинула дом, перебравшись к приемной дочери в Париж, надеясь отрезвить Матисса ультиматумом «я или она». Но Анри словно и не заметил этой рокировки и выбрал ту, что почитал за ангела. Через год, в 1940-м, уязвленная Амели подала на развод, страдая от разлуки, от потери статуса жены гения, от того, что лишилась заслуженной гордости за него.

Матисс развода не дал. Зачем эти судебные препирательства, уличение в прелюбодеянии? Вот вам, милые, прижизненное завещание на все мое имущество и картины. Он был счастлив и потому щедр в этом своем ощущении. Щедр также и на оригинальные замыслы, на немыслимое дотоле сочетание красок. Художник в этот период любовного экстаза и блаженства за каких-то пять лет написал около девяноста картин, не считая многочисленных рисунков, набросков, эскизов, ставших теперь достоянием лучших музеев мира. И почти всюду явный или незримый образ ангелоподобной славянки («Когда мне скучно, я делаю портрет мадам Лидии. Я знаю ее, как какую-нибудь букву»). Судя по этим портретам, счастливы они были оба.

Родник журчал и так же мог утолять жажду (Лидии не было еще и сорока, а женщины в эти годы открывают в себе новые эротические тайны), но сам Матисс уже вступил во вторую стадию любви. Спасением от одиночества — вот чем стало его теперешнее чувство к Делекторской. Легкий холодок общения, он не звал ее позировать и все чаще предпочитал тихое уединение. Лидия опять превратилась для него в помощницу, секретаря, участливого друга, кем и была до затмения. Присутствие голубоглазой музы лишь скрашивало его странное сиротство. Сердце мастера молчало.

И вдруг в него словно опять вселился огненный бес. После операции Лидия наняла для Анри ночную сиделку, предусмотрительно выбрав на эту роль невзрачную набожную девчушку Моник Буржуа. Матисс рассказывал той о своих картинах, найдя благодарного слушателя, она же — о себе самой, искренне, как на исповеди. Когда миссия сиделки завершилась, художник неожиданно заявил, что хочет рисовать Моник и та остается в его доме. Девушка позировала мастеру, а он вновь упивался своим новым состоянием, пусть без постельных сцен, и совсем не замечал мук в глазах Лидии. Но их видела Моник. И она ушла. Сама.

Матисс же не желал смириться с потерей, разыскал девушку, уговаривал вернуться, но Моник сообщила, что уходит в монастырь. Он писал ей, опять уговаривал, предлагал увеличить плату. Тщетно! Прощаясь, Моник попросила Матисса выполнить ее желание — расписать доминиканскую часовню в окрестностях городка Ванс, и он выполнил ее просьбу (часовня стоит и поныне). Пока художник работал над росписью, он все же изредка виделся с Моник («Когда моя доминиканка проезжает мимо на велосипеде в сторону Сен-Жене, невозможно ни о чем думать, можно только глядеть на нее…»). Но это были невинные грезы.

История повторилась. Лидия снова выиграла, снова осталась со своим гением, правда, уже в роли ангела-хранителя. В последние месяцы жизни Анри передвигался по мастерской в кресле на колесиках, иногда рисовал, даже ночью, борясь с бессонницей. Поздним вечером 3 ноября 1954 года восьмидесятипятилетний Матисс оставил Лидию совсем одну. Но за день до смерти попросил у Делекторской карандаш и сделал три ее портретных наброска. Благодарил за все? Или же сам хотел унести с собой ее жертвенный образ? Туда, в неведомое...

Единственный мужчина. Навсегда

А на следующий день рано утром Лидия захлопнула за собой дверь, словно закрыв часть своей жизни, и шагнула туда, где уже не будет ее кумира, ее Анри. В дом после полудня вошла его полноправная хозяйка — мадам Матисс. На похороны Делекторскую не пригласили. Но и претензий ей семья Матисс не предъявляла: Лидия ушла, взяв с собой только подаренные мастером картины и рисунки. И еще она считала своей собственностью те двадцать два года, что она была с Матиссом. Или Матисс с ней?

«В первый год моего пребывания у них Анри Матисс почти не обращал на меня внимания… я была полезным в доме человеком, и только. Потом однажды он пришел в перерыв на отдых, как всегда — с альбомом для набросков под мышкой, и, пока я рассеянно слушала их разговор с женой, он вдруг скомандовал мне вполголоса: не шевелитесь! И, раскрыв альбом, сделал зарисовку», — так описывала сама Лидия начало...

Начало чего? Его плодотворного и прекраснейшего творческого периода? Ее служения искусству и самому гению? Любви к пожилому мужчине, который стал единственным в ее жизни?
Она дала Матиссу многое как художнику, как мужчине. Но и он изменил ее судьбу, подобно ослепительной комете.

Двенадцатилетней девочкой родственники увезли Лидию из России в Харбин, и живопись, особенно неформальные течения модернизма, были для нее terra incognita. Анри не только открыл чужестранке этот волшебный мир, после смерти Матисса Делекторская стала признанным специалистом и экспертом по его работам. Благодаря ей увидели свет два огромных фолианта репродукций картин и рисунков Матисса и создан музей на родине художника в Ле-Като-Камбрези, были организованы его выставки в разных странах.

Первоначально Матисс фактически спас Лидию от безденежья, предложив после завершения работы над панно «Танец» стать помощницей для слабой после болезни жены. По французскому законодательству эмигранты имели право на постоянную оплату только труда манекенщиц, статистов киносъемок, временных нянь, сиделок, натурщиц. Компромисс для Лидии с ее неважным французским был просто удачей. К тому же месье Анри так обставил свое предложение! Угостил кофе — неслыханно! Этого не предусматривали условия контракта!

Девушка согласилась сразу. И не столько из-за денег. Она стерла для себя эту черту, делавшую ее чужой для Матисса, быстрее, чем он сам. Художник еще витал в других измерениях, а юная Делекторская уже была с ним. И душой, и телом, и мыслями. Ее воображение давно волновало это малиновое покрывало на диване, красноречиво скомканное после ухода натурщиц. Ее интимная близость с мужчиной ограничивалась одним годом: в девятнадцать лет Лидия в Харбине вышла замуж за соплеменника, а перебравшись с ним во Францию, сбежала. Работы Матисс в стиле ню, в которых не было намека на похоть, лишь флер тончайшего эротизма, который источали даже окружавшие героинь интерьеры, раззадоривали ее молодую плоть. Впрочем, Анри, мужчина с большим любовным опытом, мгновенно отсканировал скрытую суть ее согласия.

Три года надежды, ожидания, немой любви, накатывавшего отчаяния, когда в мастерской появлялась очередная натурщица...

Когда же диван с малиновым покрывалом, наконец, стал ее с Матиссом ложем любви, она подсознанием поняла, что не отдаст его никому. Видела, как Анри молодел душой, с каким жаром и экспрессией рисовал. Как хандрил без нее. «Той, которая так покорно страдает, и не по своей вине, — сжальтесь!» — так писал он своей голубоглазой фее в записочке, которые становились на время ссоры единственным средством общения. И льдинка по имени Лидия тут же таяла. Понимала, кем стала для великого художника, и наслаждалась этим. Как понимала, что, уйдя от него, и сама бы лишилась сладостного чувства собственной жертвенности, счастья служить гению. Поэтому, когда мадам Матисс пригрозила мужу, Делекторская даже не пыталась решить грамматическую задачку «уйти нельзя остаться». Запятую поставила жирную, даже не снизойдя до переживаний Амели. Чтобы стать ангелом, приходится брать грех на душу? Хотя выбор в этом роковом треугольнике формально сделал он, мужчина.

С появлением Моник она вновь поставила запятую точно там же. Но на этот раз она одержала победу над юностью. А ведь Матисс потребовал от Лидии разыскать девушку, но она впервые проявила непокорность: а как же она? Он отречется от нее, своего ангела? Это такое горе! Делекторская страдала, словно гимназистка, впервые узнавшая, что мужчины коварны и полигамны. Она жила во власти максималистских «навсегда», «ни за что», «никогда». Хотела остаться возлюбленной Анри навсегда, ни за что не расставаться с ним и никогда не быть с другим мужчиной.

Как ни странно, выстроенный ею сюжет стал реальностью. Ее считали (и считают) любимой женщиной и музой гения, разлучила их только смерть Матисса, а те сорок четыре года, что Лидия прожила без него словно в обете верности, у нее не было других мужчин. И умерла они почти в том же возрасте, что и ее божество, — в восемьдесят четыре года. Пафосных мемуаров типа «Моя жизнь с Матиссом» она не написала. Хотя такое издание могло бы стать бестселлером и принесло бы ей хорошенькое состояние. Оставшись одна, Делекторская жила почти как нищенка, гордясь своими спартанскими потребностями. Из-за проблем с зубами в последние годы отказалась от мяса, поскольку денег на стоматолога не хватало.

При этом она владела уникальной коллекцией работ Матисса. Чтобы купить у возлюбленного его работы (а большинство было ей просто не по карману), Лидия жила неприхотливо, скромно, часто просила у месье Анри зарплату вперед: «Благодаря этой невольной экономии мне удалось приобрести произведение, о котором я ужасно мечтала... Я залезала в долги на целые месяцы, но с первого же года нашего знакомства Матисс знал, что даже в самых неблагополучных обстоятельствах я всегда возвращаю долги, что долги и просьбы о выплате жалованья вперед с моей стороны не жульнический трюк, на который я иду в надежде, что это забудется и простится. Он понимал, что необходимо иметь что-нибудь "для себя", и если произведение будет подарено, то оно утратит часть своего очарования, ведь это уменьшит мою горделивую радость от обладания им». А Матисса вполне устраивал этот сугубо деловой аспект их взаимоотношений

Если Лидии и приходилось на протяжении сорока лет продавать раритеты, то не самые ценные. Наследников у Делекторской не было, и, будучи фактически француженкой, она все же с радостью отдала часть своей коллекции России. Не зря же ее нарекли русским ангелом французского гения. Она сама хотела стать им.

Обнаружив ошибку в тексте, выделите ее и нажмите Ctrl + Enter

Теги