Рыцарь Белого лебедя. Галина Уланова и Юрий Завадский

Рыцарь Белого лебедя. Галина Уланова и Юрий Завадский

  • Автор: Татьяна Ярославская

«Гостевой брак» – это комфортность личного пространства, свежесть восприятия партнера, прочный щит для оберегаемой индивидуальности. И никакого банального быта, о который легко разбиваются любовные лодки! Так жила эта семейная пара: легендарная балерина Галина Уланова и знаменитый театральный режиссер Юрий Завадский. Формально вместе, но  всегда и неизменно – врозь и с другими... 

Им, творческим натурам, традиционный брак – словно тяжкие оковы. Не суверенной свободы или хотя бы ее иллюзии жаждали оба, просто у каждого был свой величественный идол: у нее – балет, у него – театр. И потерпевший поражение Гименей смиренно склонил голову перед Терпсихорой и Мельпоменой, оставив о себе лишь один-единственный знак: официальную советскую печать ЗАГСа, подтверждающую, что Галина Уланова и Юрий Завадский – законные супруги. Во время бракосочетания им, как и всем простым смертным, что-то такое говорили про семью как ячейку социалистического общества, о беде и радости, в которых мужу и жене следует быть вместе... Но жизнь не передовица партийной газеты. А сами они –  почти что боги, каждый на своем поприще!    

Пера ль причуда иль первопричина?

Он буквально источал феромоны. Чтобы сводить с ума, мужчине достаточно быть мачо, но этот отличался к тому же и бесподобной красотой. Роскошные кудри, крупный чувственный рот, большие лучистые глаза, вкрадчивая магия голоса, да  еще высокий рост, элегантная статность... Женщины млели при виде молодого Юрия Завадского, а тот будто и не понимал (или делал вид): отчего они вдруг мгновенно хмелеют? Сам Завадский уж если где и эксплуатировал на полную катушку колоритность собственных внешних данных вкупе с дарованным богом талантом, то только как актер на театральной сцене. Что, впрочем, влекло к нему еще сильней и безрассудней. 

Вот от этого картинного и абсолютно холодно-безразличного красавца потеряла покой поэтесса Марина Цветаева, между прочим, замужняя дама с двумя детьми. Но когда тебе всего двадцать пять, а завладевшему воображением избраннику чуть меньше, о каком благоразумии вы говорите? Марина вообще славилась моментальной влюбчивостью и всем мужчинам, вводившим ее в это состояние, посвящала стихи, которые сегодня признаны недосягаемой вершиной изящной лирики. О Завадском и для него ею написано, пожалуй, больше всего. Он же (сознательно? или играя?) не замечал откровенных признаний:

«Короткий смешок,
Открывающий зубы,
И легкая наглость прищуренных глаз.
Люблю Вас! Люблю Ваши зубы и губы,
(Все это Вам сказано – тысячу раз!)»

С прохладцей воспринимал восторженность адресованных ему строк: 

«Ваш нежный лик - сомнительный и странный,
По-диккенсовски - тусклый и туманный,
Знобящий грудь, как зимние моря...»

Увиливал от цветаевской напористости: «Ваш нежный рот — сплошное целованье!». Много позже ему и самому станет ясно, какой именно тип женщины – его. Улановский... Тот, каким обладала она, Галина Уланова, женщина всей его жизни. Однако русская поэзия должна быть благодарна Завадскому за ту долго сдерживаемую осаду, ибо на свет родились посвященные ему пронзительно нежные стихи Марины, ее «томление по ангельскому чину».                

Наваждение исчезнет:  

«Любовь отпустит вас, но –  вдохновенный – 
Всем пророкочет голос мой крылатый –  
О том, что жили на земле когда-то
Вы – столь забывчивый, сколь незабвенный!» 

А Цветаева, явно мстя за попранное чувство, с сарказмом напишет о Завадском в своей «Повести о Сонечке» (1937 г.): «Юрочка у нас никого не любит... Отродясь никого не любил... Прохладный он у нас». Разрешенная советской цензурой в начале 70-х, посмертная публикация в «Новом мире» цветаевской прозы станет сенсацией и скандалом: смотрите-ка, автор откровенно высмеяла самого патриарха советского театра! Драматург и писатель Эдвард Радзинский в «Загадках любви» опишет, как отправился к почти восьмидесятилетнему Завадскому, любопытствуя, что же  «чувствует старый баловень судьбы, которому внезапно дала пощечину истлевшая женская рука». В главе «Месть (Марина и Юрочка)» он рассказывает, как режиссер достал пачку цветаевских писем, прочитал одно вслух и покаянно заметил, что оскорбить женщину можно только благородным равнодушием: «Равнодушия она вам не простит! Никогда!». Цветаева и не простила, но тогда, еще молодая и страстно влюбленная, мудро поняла:

«Рот как мед, в очах доверье,
Но уже взлетает бровь.
Не любовь, а лицемерье,
Лицедейство – не любовь!». 

Сердцем почувствовала: как для нее смысл жизни – это поэзия, так для Завадского — театр. Он — лицедей!

Творит бесстрашная «Гертруда» 

Да, лицедей, опаленный прометеевым огнем театрального действа!  Превозносимый зрителями, обожаемый женщинами, почитаемый  профессионалами. Но никогда не суетившийся ради популярности и карьеры. Казалось, Завадский и мизинцем не шевелил для завоевания славы: лишь допускал ее к себе, снисходительно терпел, как своих бесчисленных воздыхательниц. В студию Евгения Вахтангова его, студента-юриста, привел в 1915 г. друг, поэт и переводчик Павел Антокольский (пусть юноша подработает рабочим сцены). А юноша, играючи, как бы нехотя, стал самым боготворимым лицедеем, с ленцой встретил бешеную популярность, сыграв в 1922 г. Калафа в «Принцессе Турандот». Эта роль сделала двадцативосьмилетнего Юрия театральной звездой, кумиром публики: его портреты в гриме героя пьесы лепили на спичечные коробки, на коробочки со сладостями и с дамскими подвязками. Однако удел актера-фронтмена (даже такого блистательного, как он!), за которым всегда маячит  режиссер-кукловод, Завадского не особо прельщал, через два года он создал собственную студию, чтобы попробовать себя в ипостаси постановщика, при этом оставаясь актером МХАТ. В вою студию, а позже и в Театр им. Моссовета он принес вахтанговское кредо: театр существует ради праздника добрых чувств. И дополнил персональным виденьем: нужен запоминающийся спектакль-контакт, «волшебная взаимность» с залом.    

Актеры (а Завадский воспитал великолепную плеяду) его любили, по-доброму передразнивали, оттачивая в пародиях на шефа мастерство перевоплощения. Характерно подчеркнутая артикуляция, напряженное пришептывание, вскидывание бровей и рук – вот и Завадский. Больше всех ехидничала обожаемая им и обожавшая его Старуха – Фаина Раневская. Называла главрежа «вытянутым в длину лилипутом», а после присвоения тому звезды Героя Соцтруда – Гертрудой. Мэтр позволял ей игнорировать свои обязательные беседы с труппой и не обижался на заявление своенравной актрисы: «Я не участвую в мессах и борделях».    

О его летучем, почти божественном равнодушии продолжали ходить легенды. Ученик Завадского Геннадий Бортников, один из лидеров актерского поколения 70-80-х, охарактеризовал его так: «Магнит, притягивающий женские сердца. Аристократ духа. Надменный Онегин... Равнодушный красавец».  

При этом Завадский был то ли везуч, то ли храним своим ангелом. В 1928 г. его доставили на Лубянку как друга сбежавшего в Германию актера Михаила Чехова. Спас Юрия для истории театра (да собственно и его жизнь) Немирович-Данченко, обратившийся во всесильное ведомство: пропал актер Завадский! а завтра  МХАТ дает для членов Политбюро «Женитьбу Фигаро», где тот играет графа Альмавиву! Обошлось... И как-то обходилось потом не раз,   оберегая этого человека от кровавых жерновов Времени. Исчезли театралы Мейерхольд, Михоэлс, Таиров, литераторы Бабель, Мандельштам и любившая его Цветаева... В 36-м Завадский увез почти всю труппу своей студии в Ростов-на-Дону и, возможно, избежал репрессий. «Человек, родившийся в енотовой шубе», – шутила о нем Раневская. Эта шуба со временем превратилась в броню из наград и регалий. Собираясь однажды на собственный юбилей, Завадский весело ужаснулся: «Больше всего боюсь, что на меня наденут все ордена, и я буду бряцать, как корова!». 

Званиями и заслугами он бравировал, лишь защищая своих собратьев по сцене. Особо не борзел, просто искусно играл роль этакого «мил человека». Иногда помогало. В пятидесятые годы его Театр им. Моссовета практически стал убежищем для опальных «космополитов». И это он, коммунист Завадский, лауреат премий двух вождей народа, в 69-м дал возможность «заклейменному» Анатолию Эфросу блистательно поставить элегичную пьесу «Дальше – тишина» с Раневской и Пляттом. Поступил бесстрашно: но на пороге восьмидесятилетия пугает лишь смерть...                

И звезда с звездою говорит... 

Она казалась нереальной, воздушно-невесомой: правильные черты лица, неброская, словно написанная акварелью внешность, тоненький, хрупкий силуэт.  Кумир и идеал, а вовсе не секс-символ своего времени. Такую женщину не искал, но терпеливо ждал Завадский? Женщину, которая на пуантах легко пройдется по его судьбе и для которой он станет «одним из...»? 

Режиссер познакомится с Галиной Улановой в середине 30-х на отдыхе в московской Барвихе. Но разве театральная слава и обожание женщинами все еще красивого в свои сорок Завадского могли поразить Галину Уланову, как какую-то простушку из партера? Она сама слыла «обыкновенной богиней», «неуловимой душой балета», «Великой Немой»,  и, двадцатипятилетняя, уже имела богатый опыт любовных связей. Еще в 16 лет, ученицей ленинградского хореографического училища, Галочка «на минуточку сходила замуж» за маленького, толстенького, лысого концертмейстера («мужчина экономного размера» – шутила потом она). В ленинградском Театре им. Кирова (теперь – Мариинском)  влюбилась в своего партнера Константина Сергеева, и их одухотворенный дуэт Ромео и Джульетты приводил в восторг: они действительно танцуют любовь! Потом так же недолго ее «как бы мужем» числился дирижер этого же театра солидный Евгений Дубовской ...   Поэтому ухаживания немолодого Завадского прима приняла благосклонно. А когда тот буквально на крыльях любви прилетел к ней в Ленинград, согласилась стать его официальной женой. 

Семейный опыт немолодого уж Завадского был невелик: пять лет супружества со своей юной ученицей Верой Марецкой, которая после развода осталась его лучшим другом, ведущей актрисой его театра, матерью его сына. А перед Улановой он робел, как мальчишка, хотя та была моложе его на шестнадцать лет. С ним такое случалось редко. Почти никогда. Он любовался ее хрустальным изяществом и отрешенностью воспетого критиками «улановского» взгляда. Сама балерина над мифом об «особой отстраненности во взоре» посмеивалась: в юности она пугалась сотни глаз зрителей, следящих за каждым ее движением, и по чьему-то совету стала смотреть поверх зала вдаль. Страх прошел, а странный взгляд остался и вне сцены. Да, Уланова поддалась любви и обаянию Завадского, но главное, замкнутая, внешне  неэмоциональная, она могла и хотела с ним разговаривать обо всем. Неулыбчивая балерина и режиссер-праздник поженились тихо, без помпезных застолий и разъехались по разным городам служить своим идолам. Завадский упоенно ставил спектакли в Ростове, Уланова вдохновенно танцевала в Ленинграде. Встречалась чета  лишь изредка. В 40-м  режиссеру предложили возглавить Театр им. Моссовета, теперь расстояния между столицей и городом на Неве преодолевались легче, но война заставила балерину отправиться в эвакуацию, и эти годы разлуки превратили их и без того загадочный союз в фикцию. Они не воссоединились даже когда после окончания войны Уланова, собрав «мебель родителей и мамины подушечки-думочки», переехала в Москву по велению власти: звездам следует быть ближе к Кремлю, к тому же Большой театр включен в протокол визитов высоких зарубежных гостей. Так и жили оба по разным адресам, хотя Галина сетовала: чужая ей Москва, одиноко здесь...  

 «Я официально ни за кем замужем не была. Были отношения, но единственная запись – с Юрием Александровичем», – призналась звезда балета в одном интервью. Для Улановой это был первый и последний официальный брак, для Завадского – последний и  главный в его жизни. 

Они ушли со сцены в легенду     

 Их брак напоминал эластичный чулок – тянулся, но не рвался. Улановой нужна была его любовь на время – именно здесь и только сейчас. Завадскому – везде и всегда. Развестись он не предлагал, она  не требовала. Хотя не прошло и пяти лет после переезда балерины в столицу, как она завела роман с актером и режиссером Иваном Берсеневым, талантливым, красивым, импозантным. Новый избранник, почти ровесник Завадского, открыто поселился в квартире Улановой. Правда, Берсенев, двадцать пять лет проживший в законном браке с талантливой актрисой Софьей Гиацинтовой, мучительно переживал разрыв с ней, но отказаться от чувства к Улановой не мог. Вот какими колдовскими чарами обладала эта  вроде бы неприметная внешне женщина! Завадский, например, не смог от власти улановских чар избавиться до конца жизни... Через два года Берсенев скончался, а у его гроба скорбели две влюбленные в него жены: законная – Софья Гиацинтова и гражданская – Галина Уланова. А вскоре балерину очаровал другой одаренный мужчина – главный художник Большого театра Вадим Рындин, и сам, очарованный ею, решительно ушел из семьи. В отличие от Завадского и Берсенева, этот мужчина красавцем не слыл, но, как иронизировали журналисты, «недостаток волос его ничуть не пор¬тил». Мезальянс необщительной, скрытной Улановой и компанейского весельчака Рындина  быстро распался из-за ревности художника. Не любившая говорить о личном балерина все-таки потом неохотно призналась: «Иногда это приводило ко всяким неприятностям. Но что лукавить?! В глубине души я думала: вот тебе уже за сорок, а тебя еще ревнуют... Но, наверное, я просто по характеру не домашний человек, вот и семьи не получилось». 

Мужчины приходили в ее жизнь и уходили, а Юрий Завадский не исчезал никогда. Кем же он был? Де-юре – мужем, а по сути – вечным ее рыцарем. Влюбленным в белого лебедя рыцарем.  Мчался в Москву, оставив гастролировавшую в других городах труппу своего театра, на премьеры с участием жены, чтобы вновь восхититься: она ведь танцует, как дышит. Стоило Улановой позвать на чай своего законного супруга, и тот  мог отложить все важные дела и встречи. Друг режиссера Борис Поюровский рассказывал, как за год до своей смерти Завадский, которому было уже восемьдесят два, после звонка Галины Улановой не ходил, а порхал по комнатам: «Подбирал сорочку, костюм, носки, туфли. Затем аккурат¬но сложил в целлофановый пакет все, что прежде достал из холодильника для нашего ужина. На ходу небрежно взглянул на себя в зеркало и счастливый, как юноша, умчал¬ся к Ней. Таким красивым, элегантным, по-юношески взволнованным предстоящим свиданием я его и запомнил навсегда».  

... В апрельский день 1977 г. в фойе театра звучал вальс Хачатуряна.  Зная цену себе и окружающему маскараду, Юрий Завадский ушел из жизни обманно, как Арлекин, не позволив выставить себя в открытом гробу: на сцене руководимого им почти полвека Театра им. Моссовета стояла урна с  прахом... Незадолго до смерти, оправившись после сердечного приступа, режиссер весело сказал сыну: «Вот видишь, какие номера я могу выкидывать!». Вот и теперь театральный мэтр обставил свой уход так, как будто выкинул очередной номер. На прощальную панихиду с официальным мужем икона мировой хореографии не пришла, лишь прислала венок с бесстрастной лаконичной надписью «Завадскому – от Улановой».   А он-то, всякий раз говоря о ней, старался не заплакать: запрокидывал голову и быстро-быстро хлопал веками, пытаясь «закатить» непрошеную слезу.

Двадцать лет спустя уйдет в мир иной и Галина Уланова. Однажды, выслушав восторги по поводу своего исполнения  «Лебедя» Сен-Санса о « трепете, о пронизывающем душу дрожью прощании с жизнью», балерина невозмутимо ответила: ««Может быть, это оттого, что на сцене дуло?». Легкое дуновение унесло Великую Немую. Несколько дней она пролежала с инсультом одна, в пустой квартире...  На стене комнаты висела большая фотография ее любимой актрисы Греты Гарбо, фильмы с участием которой Уланова по многу раз пересматривала на видео... Слава и одиночество – они обе выбрали себе именно эту судьбу.

Обнаружив ошибку в тексте, выделите ее и нажмите Ctrl + Enter

Другие материалы в этой категории: « Мария Склодовская-Кюри В поисках абсолюта »

Контакты