Любовь как бестселлер

Любовь как бестселлер

  • Автор: Татьяна Ярославская

Мы продолжаем рассказывать о красивых любовных историях – романтичных, драматичных, авантюрных, невероятных…

Пролетел на бешеной скорости сквозь время ослепительно ярким болидом. Алмазом сверкнул в лучах литературной славы: «Хелло, я – Фрэнсис Скотт Фицджеральд! Узнали?». Как коротка, как несправедливо коротка, оказалась его жизнь! Как мало лет отпустила ему судьба для любви! Одной-единственной. Романтичной. Трагичной. Безумной...

Лишь настоящие безумцы решились бы конкурировать с безумствами этой четы Фицджеральд. Ух, как они умели зажигать! Светские хроникеры молились на своих медийных персонажей: если появлялись Зельда и Скотт, значит, быть скандалу (вот буквально из ничего!), а, стало быть, и заслуженному гонорару. Семейная пара слегка побузит вечером в ресторане, а наутро читающая Америка смакует эту пикантную новость как имбирь и корицу в крепко заваренном кофе. «Полицейские арестовали Зельду Фицджеральд за купание в городском фонтане. На вопрос, как миссис Фицджеральд очутилась в столь неподобающем месте, она ответила, что ей было жарко и она решила освежиться». «Скотт Фицджеральд разделся догола на премьере спектакля «Скандалы»! В беседе с нашим репортером он объяснил свой поступок тем, что пришел на «Скандалы», но никакого скандала не увидел и решил устроить его сам». 

Любовь как бестселлер

Что бы ни делали супруги – эксцентрично ехали по Пятой авеню (он – на крыше такси, она – на капоте), напивались так, что не могли припомнить, где пропадали четыре дня – публике подавай еще и еще горяченьких публикаций о шалостях и фортелях новоявленных кумиров. Интерес вызывали не сумасбродства (хотя, да, прикольно!), а то, что совершал их вместе с женой сам Фрэнсис Скотт Фицджеральд – автор произведений о новой религии и новых идолах века: об успехе, богатстве и любви. Его собственная жизнь стала бестселлером №1. 

Парень «из другой песочницы»

Заводилой во всех озорных и нескромных выходках Фицджеральдов выступала Зельда. Для нее с детства не существовало дилемм «можно-нельзя», «хорошо-плохо». Снять в бассейне на виду у всех мокрый купальник, отжать и снова натянуть... Семнадцатилетняя девушка не видела в том ничего зазорного: она же не свое тело предлагала, просто в мокром очень некомфортно – неужели непонятно? Скотт, тоже не пай-мальчик, но все же рассудительный и  благовоспитанный, сразу втюрился в необузданную харизматичную фрондерку. Ей – почти 18, ему – уже 22. «Я влюблен в ураган... Но я влюблен! Я люблю ее, я ее люблю!» – такую запись в 1918-м году оставил счастливый Скотт в своем дневнике. Увы, для родителей Зельды он был «парнем из другой песочницы». Шалопай отчислен из престижного университета Принстона, перспективы его туманны, семейство Фицджеральд не так богато – нет, не партия это для дочери судьи штата Алабама и внучки двух дедушек-сенаторов. Правда, юноша весьма мил и даже красив. Определенно красив! 

Зельда думала иначе. «Вы настолько милы, когда меланхоличны. Я люблю Вашу грустную нежность, – писала она Скотту в Нью-Йорк, куда тот уехал делать карьеру и зарабатывать деньги. – Никогда не думайте о вещах, которые Вы не можете дать мне. Вы доверили мне самое дорогое – свое сердце – никто не обладал большим в мире сокровищем, чем я. У меня не было никакой цели – только симпатичная декорация к жизни... Разве Вы не думаете, что я создана для Вас? Я чувствую, что меня поставили Вам, чтобы Вы носили меня – я хочу, чтобы носили меня, как часы – с шармом и очарованием, преподнося миру. Я хочу, чтобы Вы знали, что ничего не сможете сделать без меня». 

И хотя вдали от Скотта окруженная воздыхателями первая красавица Монтгомери все так же беспечно проводила время среди тогдашней золотой молодежи, напророченное ею (скорей всего, от избытка юного самолюбования) вскоре обрело черты реальности. Без Зельды не появились бы на свет романы и рассказы Фицджеральда. Она вошла в историю как самая любимая и самая роковая литературная муза: Скотт описывал только ее одну, ибо только ее одну он по-настоящему знал, по-настоящему любил, только она одна казалась ему по-настоящему достойной внимания. Смутный профиль Зельды впервые нарисовался в его дебютном произведении «По ту сторону рая», мгновенно превратившем 23-летнего автора в знаменитость и богача. Ровно через неделю после произведенного Фицджеральдом фурора – 3 апреля 1920 г. – Зельда, желанная, взбалмошная Зельда, желавшая быть преподнесенной миру, стала его законной женой. Сбылось то, о чем он сам написал ей год назад: «Я ступил на дорогу успеха и амбиций и надеюсь, что скоро ты, моя дорогая, пойдешь по ней вместе со мной». Для Фрэнсиса Скотта Фицджеральда начиналась совсем другая жизнь. 

Покоренные успехом и любвью 

Другой стала не только его собственная жизнь – изменился мир, переживший потрясения Первой мировой войны.  

«Пойми, Скотт, единственное, чего я хочу, – это быть всегда очень молодой и ни за что не отвечать… просто жить и быть счастливой», – это признание Зельды, как и ее пофигизм «Займи немножко денег, потрать их и живи сейчас!» – отражали философию молодых американцев. 

В новую эпоху (получать «все и сразу») и в его модные приоритеты супруги Фицджеральд вписались органично: не стоит заморачиваться «а что же будет завтра?» – просто надо пить виски (оно смывает остатки здравого смысла), курить (как эротично обхватывают губы тонкие пахитоски!) и танцевать чарльстон (до упада, до улетного состояния). Они сами стали лицом и символом осуществившейся американской мечты: – молодые, влюбленные, успешные, богатые, стильные и абсолютно индифферентные. И еще это непреодолимое обаяние скандала: к черту условности, мораль, заповеди! 

Вот появлялись Скотт и Зельда – и воздух мгновенно насыщался какой-то яркой, сияющей энергией любви и страсти, а все, кто мог еще соображать после выпитого, чувствовали: это что-то подлинное, истинное, не придуманное от вселенской тоски. «Наша страсть, нежность и душевный пыл, все, что способно расти, растет – с верой, что их праздник никогда не кончится», – поведала Зельда подруге. Суть этого беспечно-легкого образа жизни Фицджеральдов – после позднего пробуждения они завтракали сандвичами с оливками, запивая их дорогим виски, вечером шли из одного ресторана в другой, от одного отыгранного на публике аттракциона к другому – Эрнест Хемингуэй вынес в название своих мемуаров «Праздник, который всегда с тобой».

Любовь как бестселлер

Персональная фиеста Зельды и Скотта всегда была тут, рядышком, праздник не кончался, все меньше оставляя Фицджеральду времени для творчества, все чаще увлекая его в алкогольное беспамятство. «Скотт разыгрывал заботливого веселого хозяина, – писал Хемингуэй, – а Зельда смотрела на него, и глаза ее и губы трогала счастливая улыбка, потому что он пил вино. Впоследствии я хорошо изучил эту улыбку. Она означала: Зельда знает, что Скотт опять не сможет писать. Она ревновала его к работе. А Скотт боялся, что Зельда мертвецки напьется в компании, с которой они общались, или в каком-нибудь из тех мест, какие они посещали. Ему не нравились ни эти люди, ни эти места, но ему приходилось пить столько, что он терял контроль над собой». 

Даже появление на свет дочери ничего не изменило в ритмах их сверкающего праздника. Отойдя от анестезии, Зельда спросила мужа: «Кажется, я пьяна? А что наша малышка? Надеюсь, она прекрасна и глупа?». Девочку нарекли как знаменитого папу – Фрэнсис Скотт (а ласково звали ее Скотти), но Зельда заявила: «Я не хочу, чтобы она стала великой. Пусть будет богата и счастлива, вот и все!».

Конкурирующие издания все так же рвали из рук друг друга рассказы Скотта, щедро за них платили (самый высокооплачиваемый автор тогдашнего «глянца!), а читатели сгорали от нетерпения в ожидании очередного творения любимчика Фицджеральда. Тот по-прежнему писал о любви и успехе и на вопрос критиков и журналистов, не устал ли он сам от такого однообразия тем, отвечал с обескураживающей откровенностью: «Боже мой, это же единственное, что мне доподлинно известно!».   

Деньги, виски, чарльстон

«Зельда и я иногда впадаем в жуткие загулы дня по четыре, которые всегда начинаются с вечеринки с выпивкой, но мы до сих пор настолько неумеренны в любви, что являемся, пожалуй, самой счастливой женатой парой из тех, кого я знаю», – писал Фицджеральд другу. Все – правда: и постоянные кутежи, и знойный, упоительный секс. «Тысячи вечеринок – и ни одной попытки работать» – так Скотт назовет лето 1925 года, когда только что с триумфом приняли его «Великий Гэтсби». Фицджеральда тогда спросили, о чем же теперь он мечтает? «Так же любить Зельду и остаться женатым на ней, и еще написать самый известный роман в мире». Скромненько, непретенциозно. 

Великий Гэтсби» так и останется актуальным романом на все времена: свой будущий шедевр «Последний магнат»  Фицджеральд закончить не успел... А с Зельдой все складывалось, как и в озвученной им мечте. Деньги (много денег!), виски (просто реки!), чарльстон (танцевала она прекрасно, нон-стоп всю ночь), золотые пляжи и красивейшие города мира... И на этом фоне – его любовь! Настоящая, неукротимая, фанатичная... Пред ней меркнут все произведения Фицджеральда (как же мало, до обидного мало, создал он! жаль...). Зельда – вот самый главный, пронзительно-нежный и упоительно-горький роман недолгой его жизни.   

Ленива, ревнива, неврастенична, импульсивна, привлекательна, сексуальна. Вот что можно сказать о миссис Фицджеральд. С причудами, вполне сходившими за креативность, с задатками литературной и художественной личности, которые Зельда и не стремилась развивать. Вот что нужно сказать о ней. 

Первые звоночки расстройства психики жены Скотт просто не услышал в джазовых синкопах кружащего их праздника. Все эти истерики из-за ерунды и вообще без повода... Ну, забыл, он плеснуть ей виски! Забыл!! Эта неадекватность... Ну, рисовала она в ресторане весь вечер пионы на салфетках! Триста пионов?! Так это же ее любимые цветы! Не встревожился, когда Зельда увлеклась французским летчиком, а тот (после мужского разговора с Фицджеральдом, между прочим!) внезапно скрылся, и она наглоталась снотворного (слава богу, Скотт вовремя вернулся!). Просто Зельда – не в меру впечатлительный сенсорик.

Но то, что она выкинула летом 1925-го ... Самая скандальная история года! Супруги ужинали в одном из отелей под Ниццей, Скотт заказал устриц и тут заметил за соседним столиком Айседору Дункан... Богиня танца, сенсация эпохи! «Я хочу поприветствовать ее», – сказал он Зельде. Айседора (хороша, но ей было уже почти 50), потрепала по волосам присевшего у ее ног молодого модного писателя... Миссис Фицджеральд, не произнеся ни слова, поднялась до середины ведущей на второй этаж лестницы и... шагнула вниз. Не поверите, но отделалась всего одним ушибом! О том, что с миссис Фицджеральд что-то не так, уже заговорил весь бомонд. 

Ночь нежна и больна

Болезнь прогрессировала, и через пять лет с диагнозом «шизофрения» Зельда оказалась в швейцарской клинике. Последние десять лет жизни Скотта сопровождал печальный список ее болезней (мания преследования, нервная экзема, маниакально-депрессивный психоз) и перечень лечебниц, по которым теперь «путешествовала» миссис Фицджеральд... «Если я трезв, – признавался Скотт другу, – то нет такой ночи, чтобы я не думал о том, что перенесла она. Возможно, тебе покажется странным или даже неправдоподобным, но она всегда была моим ребенком». Об этом он написал в 1934 г. свой самый чувственный и самый грустный роман «Ночь нежна». 

Скотт по-прежнему любил ее. Безумную, выкрикивающую проклятия, с этой нервной экземой, покрывшей лицо струпьями... Страдал и винил в случившемся себя. Селился в отелях близ клиник, пытаясь заработать деньги, строчил рассказы, которые ненавидел, но подписывал своим именем, ибо лишь еще не угасшая слава Ф. Скотта Фицджеральда обеспечивала их публикацию. Потакал капризам Зельды: уговорил издателя напечатать написанный ею полуавтобиографический роман «Спаси меня, вальс», с трудом устроил в Нью-Йорке ее персональную выставку (за гранью реальности, эти картины, кстати, довольно интересны). И – надеялся: «Наша любовь была единственной в столетии. Если Зельда поправится, я снова буду счастлив и обрету покой». Скотт обладал редкостным даром надежды, которым наделил самого яркого из своих персонажей – Великого Гэтсби. 

А Зельда терзалась ревностью, когда Скотт уезжал подзаработать в Голливуд (там столько красивых женщин!), но понимала, что не вправе ничего требовать. И писала ему: «Мой любимый, ненаглядный… Мне так грустно оттого, что я превратилась в ничто, в пустую скорлупу. Твоя доброта ко мне не знает пределов... В моем сердце, во всей моей жизни не было более дорогого существа, чем ты. Я люблю тебя». 

Другие женщины, да, были... Любили его... Ведь Скотту не было еще и сорока, он по-прежнему обладал даром нравиться. Но оставался однолюбом. «Однажды ты сказала, – признался он одной миллионерше, пожелавшей вернуть ему прежний статус богача и прежний образ жизни, – «Ты никого не любил, кроме Зельды». Да, я отдал свою юность и свежесть чувств ей. Наше общее прошлое так же реально, как мой талант, ребенок, деньги». Зельда навсегда останется его единственной любимой... «Какая прелесть сидеть с ней часами, когда она склоняет голову ко мне на плечо, и чувствовать, что я всегда был, даже сейчас, ближе ей, чем кто-либо другой», – писал Фицджеральд после посещения жены в очередной клинике. 

Оберегая ее хрупкий мир, он скрывал свой обострившийся туберкулез («Ей опять станет хуже, если она увидит меня больным»), а когда та, встревоженная его болезнью, решила покинуть больницу, жестко потребовал: «Прошу: предоставь меня с моим кровохарканьем и надеждами самому себе, а я постараюсь заслужить право спасти тебя». И совершал немыслимое, когда денег уже почти не было и шик превратился в пшик. Отправив Зельду с дочерью на курорт, с нежностью писал им: «Надеюсь, вы много плаваете. Мне теперь это совсем недоступно, самое пригодное для меня место – собственная комната. Но мне нравится воображать себе вас на высоком трамплине в бассейне – таких ловких, таких грациозных». 

По ту сторону рая 

«Как рано нам начали выпадать плохие карты, – горько констатировал Скотт в письмах к больной жене. – Твоя жизнь, как и моя, не удалась. Но мы не зря столько перенесли. Скотти должна быть счастливой». 

Дочери исполнилось девять лет, когда Зельда попала в клинику (как оказалась, навсегда). Настоящее и будущее Скотти («Я растерял надежду на проселочных дорогах, ведущих к клиникам Зельды») – вот единственный стимул, заставлявший Фицджеральда бодриться, работать, любить. И вообще жить. Он писал дочери трогательные письма, и все эти P.S. в конце так похожи на современные «смайлики». Улыбчивый: «Если будешь называть меня «папкой», то я тебя – Протоплазмой... Вспоминаю тебя, и мне при этом становится хорошо, но, если ты еще раз назовешь меня «папкой», вытащу из ящика с игрушками твоего белого кота и нашлепаю его как следует, по шесть шлепков каждый раз, когда ты мне грубишь». Или озабоченный: «Может получиться так, что из-за моей болезни осенью придется подыскать школу подешевле... но я знаю, ты у меня храбрая... и не сомневаешься, что все, чем я располагаю, будет отдано на то, чтобы ты получила хорошее образование и чтобы поправилась мама». 

 

Любовь как бестселлер

Скотти взрослела, и послания становились серьезнее: отец хотел видеть в ней умного собеседника. Говорил, что любое образование не должно пропадать даром («Ненавижу женщин, воспитанных для безделья» – и это было нечто новое в его восприятии мира, пережитое, вынесенное из обрушившихся бед). «Если ты сейчас хочешь отвлечься, – советовал он дочери, – прочти «Холодный дом» (лучшую книгу Диккенса), если хочешь понять мир эмоций, прочти – не теперь, а через несколько лет – «Братья Карамазовы» Достоевского. И ты увидишь, на что способен роман». Делился своими мыслями: «Ты спрашивала, что выше в Искусстве – создать новую форму или довести ее до совершенства. Лучше всего на это ответил Пикассо, ответ его довольно горький: «Ты делаешь что-то первый, а там приходит другой и делает это красиво». Глупая и просто красивая – эти чаяния матери Скотти не оправдала: стала писательницей, известной журналисткой, телеведущей, видным членом Демократической партии США. 

Незадолго до смерти Скотт с горечью писал дочери из Голливуда: «То, чем я здесь занимаюсь, это последнее усилие человека, умевшего раньше создавать вещи более глубокие и совершенные. Занимаю крохотную квартирку, едва годящуюся, чтобы не производить впечатление нищего... Если фильм будет закончен, я смогу устроить маме поездку в августе. А пока ей приходится довольствоваться теми скромными чеками, которые я посылаю: десять лет ее болезни поглотили большую часть того, что у нас было». Умолчал лишь о своих тратах на лошадиные дозы алкоголя – слабое утешение  отчаянию... Его жизнь теперь назвалась как первый роман «По ту сторону рая». 

Горькая, жестокая реальность... У 44-летнего писателя случился обширный инфаркт. Сердце, любяще и страдающее сердце, отказало: все, дружище, больше не могу...

«Гуд бай! Я – Френсис Скотт... Запомнили?». 

 

Обнаружив ошибку в тексте, выделите ее и нажмите Ctrl + Enter

Теги
Другие материалы в этой категории: Лиля Брик и Эльза Триоле — две сестры одной эпохи »

Контакты