Ида Рубинштейн. Нездешняя сомнамбула

Ида Рубинштейн. Нездешняя сомнамбула

  • Автор: Татьяна Ярославская

Жить надо непременно блистательно, поступать – исключительно перпендикулярно общественной морали, а настоящий успех должен состояться обстоятельствам наперекор и вопреки... Других вариантов несравненная Ида Рубинштейн не признавала, и не для них была она создана...

Ужасная и прекрасная. Величавая королева всего лишь в шаге от эксцентричной клоунессы. Непостижимая, но такая обожаемая. Все в ней был как-то не по правилам! Даже ее дурманная красота. Видимо, бог создавал Иду Рубинштейн второпях: вся из прямых углов, высокая («длинная, как день без хлеба», писали ерники-газетчики), плоскогрудая, она казалась инопланетянкой: чересчур бледная кожа, крупный алый рот «как у раненой львицы», вытянутые к вискам томные иудейские глаза. «Худощавое стальное тело, напоминающее кузнечика. Очарование ядовитое, красота на грани уродства, странное обаяние!» — так воспринимали ее многие. И вот из всей этой несуразности Ида слепила потрясающий образ, став каноном стиля, шарма и соблазна.

Креативная во всем, своими непомерными амбициями и фантастическим упорством в преодолении природных данных она превратила себя в культурное явление. Для нее, непрофессиональной актрисы и танцовщицы, почитали за благо творить великие художники, режиссеры и композиторы начала ХХ века.

Одной лишь думы власть

«Нездешней» сомнамбулой показалась восемнадцатилетняя Ида профессору Погодину, читавшему ей курс истории русской литературы уже по окончании гимназии. У девочки было парадоксальное детство. Крохой она потеряла мать, а вскоре и безмерно любившего ее отца, и от этого потрясения всю жизнь, несмотря на благоговение публики, светский лоск и богемное окружение, Ида Рубинштейн оставалась «вещью в себе».

В девять лет после смерти отца Ида стала наследницей баснословной богатой империи. Лев Рубинштейн на пару с братом владел банкирским домом «Роман Рубинштейн и сыновья», сахарными и пивоваренными заводами, складами, магазинами. В Харькове маленькую Иду всегда окружали лучшие гувернантки и учителя, в их доме часто проводились музыкальные и театральные вечера: братья Рубинштейн слыли известными меценатами. А когда не менее состоятельная тетушка Анна Горовиц забрала сиротку к себе в Санкт-Петербург, там уж, жалея ее, баловала безгранично: наряды, игрушки, развлечения.
Но вечно погруженную в себя Иду привлекало не прожигание батюшкиных миллионов, а тот мир, который открывало образование. В юности она уже свободно говорила на четырех иностранных языках, хорошо знала историю искусств, неплохо владела пером. Тетушка приглашала в дом для занятий с девочкой учителей танца, сценическое мастерство ей преподавали актеры императорских театров (позже, уже снискав славу ненормальной эпатажной знаменитости, Ида удивляла и покоряла окружающих своей блестящей эрудицией). У девушки же лишь была одна мечта, превратившаяся в болезненную одержимость, — стать трагической актрисой.

Ничего не подозревающая тетушка не возражала против каприза племянницы — изучать искусство театра в Париже. А вот намерение своенравной Иды выйти самой на сцену вызвало смятение и ужас в почтенном семействе, в котором «актерка» и «куртизанка» были равнозначны. Парижскому родственнику доктору Левинсону дали наказ что-то срочно предпринять, и тот, не заморачиваясь, упек девушку в клинику для душевнобольных. Правда, сердце (или совесть?) Анны Горовиц не выдержало (привыкшая к дорогим шелкам Ида в бязевой больничной пижаме?!), и та вернула строптивицу домой. Пусть будет под неусыпным присмотром. И тогда Ида пошла ва-банк: то, что компрометирует девушку из ортодоксальной еврейской семьи, прощается замужней даме. Она заключила сделку с кузеном, сыном тетушки. Брак их, как и договаривались, через месяц был расторгнут: бывший муж получил приличное содержание, жена — вожделенную свободу, независимость от финансовой опеки. Этот фиктивный брак Ида вычеркнула из своей биографии: фи, всего лишь первая ступенька на пути исполнения желаний!

Плевался один лишь Станиславский

Театральный художник и декоратор Лев Бакст по сути стал крестным отцом ее авантюрного восхождения к славе. За приличное вознаграждение уже весьма модный тогда Бакст создал в 1904 году декорации и костюмы для «Антигоны», где двадцатилетняя Ида самонадеянно пожелала сыграть главную роль. Антреприза успеха не имела (скверная декламация, неуместный пафос и истеричность исполнения), но это лишь раззадорило честолюбивую миллионершу. Зато Лев Бакст, сразу и навсегда покоренный ее энергией и обаянием, стал пожизненным стилистом Иды: она носила оригинальные наряды, созданные только по его эскизам, фактически став провозвестницей моды от-кутюр.

Упорство же, с которым Ида Рубинштейн стремилась на сцену, зомбировало — ее харизме невольно подчинялись! Сам Станиславский запал на экзотическую красавицу, но та, подучившись мастерству у известного актера Александра Ленского, пророчившего ей славу Сары Бернар, выбрала новаторские подмостки.
Актриса Вера Комиссаржевская только что открыла в Петербурге свой театр, провозгласив его проводником новой бульварной эстетики, а всякий зарождающийся модерн приводил Иду в экстаз. В 1907 году труппа приступила к постановке скандальной пьесы «Саломея» Оскара Уайльда. Правда, без прямых аналогий с библейским сюжетом и с юной Саломеей, потребовавшей от Ирода в награду за танец голову Иоанна Крестителя. Роли в спектакле для Иды не нашлось, но она не пропускала ни одной репетиции: «…молча выходила из роскошной кареты в совершенно фантастических и роскошных одеяниях, с лицом буквально наштукатуренным, на котором нарисованы были, как стрелы, иссиня-черные брови, такие же ресницы и пунцовые, как коралл, губы; молча входила в театр, не здороваясь ни с кем, садилась в глубине зрительного зала...»

«Саломею» запретили за несколько часов до премьеры стараниями Священного Синода и антисемита члена Госдумы Пуришкевича. Но Иду уже заворожил и мифический танец героини, который должен был стать кульминацией постановки, и сам персонаж, культовый для эстетики модерна. Надо ставить танец Саломеи как отдельное произведение! Для этого она собрала и профинансировала блистательных театральных деятелей России того времени: режиссера Всеволода Мейерхольда, своего обожаемого художника Льва Бакста, композитора Александра Глазунова и балетмейстера Михаила Фокина. Все они уже слыли реформаторами, носителями новых идей, что особенно возбуждало Иду Рубинштейн.

Фокин взял на себя и роль ее педагога и репетитора. Увидев этакую дылду, он был поначалу озадачен. В двадцать четыре года она собирается станцевать столь сложную партию и еще при слабой хореографической подготовке? А какое непомерно узкое тело! Какие длинные, почти геометрические, ноги! А взмахи рук? Будто удары острых мечей... Такого в балете не бывает! Потом пришел черед изумлению: да Ида же словно сошла с иллюстраций Бердслея к пьесе Уайльда! Ожившая Саломея!
Фокин нещадно мучил свою ученицу, изводил придирками, поражался потрясающей работоспособности этой капризной богачки, но он уже сам был болен экспериментальной новизной «Танца семи покрывал». Новизной? Да петербургская премьера монобалета повергла зрителей от испытанного восторга в шок! Семь покрывал падали во время танца к ногам Иды одно за другим, будто лепестки тропического цветка, а сама она представала в абсолютной наготе (бусы на шее не в счет).
20 декабря 1908 года после показа танца засияла не только странная, оригинальная звезда Ида Рубинштейн — до этого дня и до этой танцовщицы русский (да и мировой) балет столь откровенной, но талантливо преподнесенной эротики не знал. Назавтра газета «Речь» захлебнулась похвалами: «Эта истома страсти, выливающаяся в тягучие движения тела...» Плевался только обиженный прежним отказом Иды Станиславский: «Более голой и бездарно голой я не видел!»

Бриллиант «Русских сезонов»

Да, танцевать она не умела (никаких пируэтов и фуэте, одна нехарактерная для балета статичность), но своей неистовостью, любовным экстазом прямо на глазах публики брала в плен даже самых искушенных знатоков. И на пуанты Ида впервые встала уже почти на закате своего сумасшедшего триумфа: в тридцать девять лет (в этом возрасте балерины уже уходили со сцены, Майя Плисецкая, Алисия Алонсо — позднее и редкое исключение) в роли Артемиды, обнажив «невыработанные» ноги и все равно утонув в овациях. Мэтр Фокин признавал и восхищался уникальностью Иды Рубинштейн: «Все выражалось одной позой, одним жестом, одним поворотом головы. Каждая линия продумана и прочувствована».

Парижский успех «Танца семи покрывал» был еще оглушительнее. О Саломее, какой ее станцевала дебютантка, писали: «В ней чувствуется иудейская раса, которая пленила древнего Ирода; в ней — гибкость змеи и пластичность женщины, в ее танцах — сладострастно окаменелая грация Востока, полная неги и целомудрия животной страсти».

И Дягилев, готовивший для французов свой первый «Русский сезон», конечно же, не упустил возможности преподнести и этот диковинный бриллиант — Иду Рубинштейн.
Для программы сезона 1909 года музыку Аренского к балету «Египетские ночи» по пушкинской поэме дополнили фрагментами партитур других композиторов, дописали финал. Приглашение Иды на роль главной героини балета под новым названием «Клеопатра» вызвало возмущение звездных профессионалов: Карсавиной, Павловой, Нижинского... Но антрепренера неожиданно поддержали Фокин (он-то наперед чуял сенсацию от выхода своей ученицы) и, разумеется, Бакст (этот знал, как эффектно оформить Идин танец). Но Дягилев, тертый калач, и сам понял, какой ожидается фурор... Французы, казалось, уже были сыты и русской музыкой, и пением длящегося «сезона», и он расчетливо подал, как устрицы гурманам, Клеопатру — Иду Рубинштейн.

Зрителям было от чего тащиться! На сцену выносили закрытый саркофаг, и вдруг толчками, словно пульсируя, вырастала мумия. Запеленутую в многочисленные покровы, ее с замедленной грацией разворачивали — и вот она, царица Египта! Ида сходила с котурнов, полуобнаженная, невероятно высокая, с покрытыми голубой пудрой волосами. Для нее Фокин специально создал плоскостной поворот, будто на фресках древних пирамид. Сгиб в колене. Пауза. И распрямление ноги, поразительно длинной! А в сцене соблазнения, когда в самый пикантный момент ложе любовников накрывали полупрозрачной тканью, зал буквально взвывал, словно на коллективном сеансе тантрического секса. Гвоздь зрелища, по словам Александра Бенуа, был в том, что появлялась «не хорошенькая актриса в откровенном дезабилье, а настоящая чаровница, гибель с собой несущая».

Даже опытного Дягилева, сделавшего ставку на безусловную эксклюзивность Иды, ошеломил ее успех. Имя Иды было у всех на устах. Ее томные иудейские глаза смотрели в Париже с афиш, первых полос газет, открыток и даже с коробок конфет. Теперь Дягилев только ее и видел лицом следующего «Русского сезона — 1910». Специально для парижского репертуара подготовили балет «Шехеразада» на музыку Римского-Корсакова. В роли Зобеиды, естественно, Рубинштейн: кто ж еще смог бы так органично слиться с образом похотливой жены восточного владыки. Ида не столько танцевала, сколько замысловато двигалась и с поразительной, какой-то диковатой граций принимала эффектные позы, но даже ее партнер, гениальный Нижинский, счел Иду в этой роли бесподобной. Дягилев втайне надеялся на успех балета, но чтоб тот стал главным событием сезона? Неожиданно... Ида, ты — колдунья!

Жизнь банальнее искусства

Ида обожала особенных, одиозных персонажей. Воздушно-зефирные принцессы и романтичные барышни — не ее формат. Не из-за яркой семитской внешности, суть в характере самой Иды, в источаемых ею флюидах. Ее героини несли печать трагизма и фривольности, они сами были — зло и порок, заключенные в роскошную оболочку. Иде словно не хватало все этого в реальности, по-настоящему жила и чувствовал она только на сцене.

С трогательной непосредственностью обнажалась безжалостная Саломея, обратившая свою красоту в яд. Любвеобильная и ненасытная Клеопатра шла из алькова на трон, а от Зобеиды на холодных европейцев хлынула чувственная нега Востока, утонченная, не облагороженная этикетом эротика. В «Болеро» (эксклюзив для Иды от Равеля в 1928 году) слегка одетая Ида танцевала на огромном столе таверны, а вокруг теснились возбужденные мужчины — чем не прообраз нынешнего клубного стриптиза?

Казавшаяся на сцене развратной, так и искрящейся сексуальной энергией, в повседневности Ида Рубинштейн была отстраненно холодной. Недоступной тайной. «Похожа она на тюльпан, дерзкий и ослепительный. Сама гордыня и сеет вокруг себя гордыню», — говорил Бакст. А легиону своих поклонников Ида честно отвечала: «Я не могу идти рядом... Я могу идти только одна».

Ее первый публичный партнер — скандальный писатель и поэт Габриеле Д’Аннунцио. Специально для Иды и по ее просьбе в 1911 году он написан «Мистерию о мученичестве святого Себастьяна», а Клод Дебюсси — музыку к спектаклю. Успех постановки вызвал возмущение: женщина, еврейка, в роли почитаемого католического святого! Д’Аннунцио Ватикан особым декретом отлучил от церкви, запретив католикам читать его произведения и посещать спектакли. К сплетням и запретам Д’Аннунцио (тот еще охальник!) давно привык, разве мог неутомимый ловелас пропустить это фантастическое великолепие — Иду?

А через год из Америки писать портреты Рубинштейн прилетела художница, лесбиянка Ромэйн Брукс. Теперь Париж часто лицезрел оригинальный любовный треугольник: в середине юношеподобная Ромэйн, по бокам — невероятно женственная, в фантастическом наряде Ида и мужественный красавец Габриеле. Тройственный союз к 1915 году распался: у Брукс появилось новое увлечение, а Ида, устав от измен и ревности Габриеле, отправилась путешествовать. Охота на львов, ночевки в горном палаточном лагере, экстрим той поры — полеты аэроплане...

Все это тоже, как и искусство, компенсировало ей банальность бытия.

Последняя, глубокая и искренняя привязанность Иды — сэр Уолтер Гиннесс, наследник пивной империи, миллионер, красавец блондин с бирюзовыми глазами. Этот поклонник экзотики тоже не устоял перед аномальной красотой Иды Рубинштейн, став ее многолетним любовником. Будучи женатым, он открыто появлялся с Идой на великосветских раутах, отчего все именно ее принимали за леди Гиннесс. Английский богач охотно спонсировал театральные причуды своей возлюбленной (в 20-е годы, после революции в России, у той поубавилось миллионов), но они уже не имели прежнего феерического успеха. Совпадали не только вкусы и интересы этой пары, они были настоящими единомышленниками. Накануне вторжения фашистов в Париж, Ида, опасаясь «еврейской зачистки», с трудом добралась до Лондона. Вскоре вместе с Гиннессом они открыли госпиталь для раненых. Здесь Ида забыла все притязания своей молодости, а пациенты считали ее профессиональным медиком, так тщателен и эффективен был ее уход.

В 1944-м сэра Гиннесса не стало. Его уничтожила подпольная еврейская (вот парадокс!) организация, обвинив в гибели румынских евреев-беженцев. Ида осталась одна. После войны она вернулась во Францию, поселилась в городке Ванс. Некоторое время работала переводчицей в ООН: красивая, неземная, она все так же заставляла зачарованно глядеть ей вслед. Ида приняла католичество, словно отрекаясь от всех своих нехристианских безумств. Умерла, живя в уединении, в 1960 году. На ее надгробии нет хвалебных, заслуженных объективно эпитетов, лишь две буковки инициалов — I. R.

Портрет и танец в память о ней

Писать Иду Рубинштейн, поражавшую современников обжигающей, до пародии, необычной внешностью — удел гениев и безумцев. В художнике Валентине Серов было и то, и другое.

Он увидел Иду в «Клеопатре», в клубившемся дурмане сценической оргии. Пораженный монументальностью ее движений, словно ожившим архаичным барельефом, Серов бредил ее портретом, непременно в стиле ню. Ида не возражала: позировать голой так голой... И вот картина готова. Никакого пошлого блеска масляной краски — благородная темпера. Тело закручено в винт, рискованный перехлест ног, трогательный изгиб худенького тела, никаких деталей — лишь воздушный шарф и бриллиантовые кольца на пальцах рук и ног (намек на финал танца Саломеи?). Ну да, это не мажорная «Девочка с персиками»... Еще бы несколько мазков, и уже — карикатура. Вот именно поэтому портрет Иды Рубинштейн и есть шедевр.

Серов сразу же отправил работу в Рим, на Всемирную выставку 1911 года. И получил по полной! «Зеленая лягушка! Грязный скелет! Гримаса гения». Потом добавили и в России коллеги по цеху: «Гальванизированный труп! Экое безобразие!» Вердикт вынесло время: портрет Иды Рубинштейн вот уже век как одна из жемчужин Русского музея Санкт-Петербурга...

Недавно непостижимая, странная, непредсказуемая, утонченная, вся пропитанная Серебряным веком Ида Рубинштейн вновь вышла на сцену. В образе Илзе Лиепы. В начале прошлого года в Москве прошла бенефисная премьера «Клеопатра — Ида Рубинштейн», а летом — показ в театре на Елисейских Полях в Париже. Тот же триумф, что сопутствовал самой Иде. Как будто вновь создает — вопреки, наперекор — новый мимико-пластический стиль танца Ида Рубинштейн — комета, протуберанец, чужая среди своих...

Обнаружив ошибку в тексте, выделите ее и нажмите Ctrl + Enter

Контакты